Полюби меня снова (2026)

Люда и Павел заполняли свою жизнь работой, встречами, путешествиями, но пустота в самом центре дома никуда не уходила. Она жила в закрытой комнате, которая должна была стать детской. Усыновление Феди было не просто решением - это был шаг в темноту, навстречу надежде. Сначала мальчик держался тихо, присматриваясь. Потом он стал частью их мира - его школьные тетради валялись на кухонном столе, его смех звучал из ванной, его кроссовки вечно путались в прихожей. Для Павла эти кроссовки стали символом чего-то настоящего. Он сам зашнуровывал их перед футбольной тренировкой. Рождение их дочери казалось чудом, завершающим картину. Но чудо оказалось с оборотной стороной. Павел тонул в нежности к этому хрупкому созданию, своей кровиночке. Его внимание к Феде стало формальностью, пунктом в ежедневнике: "проверить уроки", "отвезти на секцию". Он не замечал, как мальчик замолкал, когда отец брал на руки дочку. Не слышал, как бабушка ворчала: "Осторожнее, не подходи близко, ты же можешь нечаянно".

Взрыв произошел из-за ерунды. Люда, измотанная ночными кормлениями, увидела разбросанные по гостиной фломастеры Феди и сорвалась. Кричала о неблагодарности, о том, что он не ценит их заботу. Павел, вместо того чтобы остудить ее, грубо бросил: "Хватит истерики! Он просто ребенок, а не твой подчиненный!" Они не услышали, как скрипнула дверь в прихожей. Потом там была только тишина. Первой мыслью было: "Где-то гуляет, остывает". Потом Люда зашла в его комнату и увидела пустое место на полке, где всегда стояла коробка с его самым ценным - коллекцией машинок, подаренной Павлом в день усыновления. Вот тогда их накрыло волной настоящего, животного страха.

Следователь Алексей, просматривая записи с камер в подъезде, видел, как мальчик вышел из дома с твердым, взрослым выражением лица. Не растерянным, а решительным. Это лицо говорило ему больше, чем все слова родителей. Оно говорило, что ребенок не потерялся. Он ушел. И теперь Павел, глядя в окно на темную улицу, должен был признать про себя то, чего боялся признать все эти месяцы. Он должен был задать себе вопрос не "где Федя?", а "что мы сделали, чтобы он захотел отсюда сбежать?". Ответа у него не было.