Вербное воскресенье (2009)

Для Оксаны танец был не профессией, а способом существования. Её тело помнило каждое движение, отточенное годами изнурительных тренировок в провинциальной студии, а затем в жёстких стенах столичного училища. Она пробилась на сцену престижного театра силой воли и сбитыми до крови пальцами ног. Каждый выход под свет софитов был для неё не просто работой, а воплощением мечты, к которой она шла через боль и усталость. Её жизнь вне сцены была простой и почти уютной. Она снимала комнату у немолодой актрисы Головиной, которая относилась к ней с тихой, ненавязчивой заботой. Был Петр, её молодой человек, инженер с добрыми глазами. Он уже говорил о совместной квартире, и Оксана иногда позволяла себе представить жизнь, спокойную, предсказуемую, защищённую. После удачных выступлений она принимала цветы, ловила на себе восхищённые взгляды и верила, что трудности позади.

Но сольные партии обходили её стороной. Их раздавали другим балеринам, тем, за чьими спинами стояли влиятельные тени. Оксана же оставалась просто очень старательной и талантливой девочкой из глубинки. Её упорства хватало только на вторые роли. Перемены пришли вместе с Артуром Никитиным. Он появился в её жизни внезапно, как яркая, но чужая деталь в привычном пейзаже. Внук важного человека, он смотрел на мир с высоты своего положения, где всё было дозволено. Оксана привлекла его не только красотой, но и тем, что была не похожа на окружавших его светских девушек. В её скромности он увидел новый вызов, в её отказе - азарт охоты. Сначала это выглядело как безобидное увлечение. Цветы, которые приходили каждый день, приглашения в закрытые клубы, настойчивые звонки. Оксана отнекивалась, ссылаясь на занятость и Петра. Но Артур воспринимал отказы как временное препятствие, которое нужно преодолеть. Его внимание стало тяготить, превратившись в постоянное давление. Он стал узнавать её график, ждать у служебного входа, дарить украшения, которые она молча возвращала через гардеробщиц.

И случилась та репетиция, которая перевернула всё. Он дождался её, когда в театре остались только ночные сторожа. Разговор начался с обычных упрёков в холодности, но быстро перешёл в нечто иное. Его голос потерял светскую мягкость, в нём зазвучали металлические нотки приказа. Когда она попыталась уйти, его рука резко сомкнулась на её запястье. В тёмном коридоре, пахнущем краской и старым деревом, она поняла, что её «нет» для него пустой звук. Её мир, такой хрупкий и выстроенный с таким трудом, разбился в ту ночь. Теперь, глядя на знакомые стены своей комнаты, она не чувствовала ничего, кроме оцепенения. Мысли кружились вокруг одного вопроса: как жить дальше? Жаловаться? Но кому? Его фамилия была щитом от любых обвинений. Молчать? Значит, принять это как данность, как плату за место под театральными софитами. Внутри не было ни злости, ни страха, только гулкая, всепоглощающая пустота и тяжёлое знание того, что даже правда может оказаться бессильной.