Золотая кровь. Пигмалион (2025)

В тихом кабинете отдела реставрации Пушкинского музея Светлана Сомова наконец обрела то, чего так не хватало ей в следствии, предсказуемость. Ее мир теперь состоял из температурных графиков, паспортов на экспонаты и мирного шепота школьных экскурсий. Четыре года, достаточный срок, чтобы стереть из памяти вкус адреналина и резкий звук служебного телефона. Достаточный, чтобы забыть о «Золотой крови». Так ей казалось. Потом пришло сообщение о смерти Анастасии Мишиной. Талантливой, скандальной, вечно раздвигающей границы дозволенного. Даже свою гибель она, казалось, превратила в акт искусства – тело нашли в обстановке, напоминавшей жуткую инсталляцию. Это был не крик, а холодная, выверенная до мелочей композиция. Следователь Ксения Субботина, получившая это дело, чувствовала себя так, будто ей подсунули ребус без ответа. Все версии от бытовой ссоры до действий психически нездорового поклонника выглядели натянуто. Слишком уж продуманной, слишком символичной была эта картина. В ее голове не складывались пазлы, и тогда она вспомнила о Сомовой. Не о коллеге, а о той, что когда-то работала с делами, которые не любили афишировать.

Светлана взяла трубку, намереваясь вежливо отказаться. Но Ксения попросила ее просто взглянуть. Не как эксперт, а как человек, который может увидеть то, чего не видят другие. Светлана открыла файл с фотографиями, и мурашки побежали по коже. Она смотрела не на хаос преступления, а на структуру. На расставленные, как в театре, предметы, на игру света и тени. Это не был почерк убийцы. Это был стиль. И он дышал тем же холодным, высокомерным эстетизмом, что и дела из ее прошлого. Она не смогла сказать «нет». Вместе они стали изучать жизнь Анастасии. Ее рабочие дневники пестрели странными записями: «источник – одушевленный», «эксперимент с изначальной субстанцией». Для мира искусства это звучало как метафора творческих поисков. Для Светланы эти слова отдавались ледяным эхом. Она вспоминала терминологию, которую использовали те, кто играл с человеческими судьбами, как с материалом. Ключ нашелся не в записных книжках, а в сухой бухгалтерии. Просматривая счета одной из галерей, Ксения заметила в назначении платежа странную, поэтичную строчку, за которой читалась отсылка. Она показала ее Светлане. Та прочла, и воздух в комнате будто стал реже. Это был шифр, пароль, внутренняя шутка. Из тех, что были в ходу у «Золотой крови».

Вот тогда все обрело чудовищную ясность. Анастасия Мишина не была случайной жертвой чужой жестокости. Она столкнулась с чем-то, что существовало на стыке большого искусства и большой тьмы. Возможно, в своем стремлении к абсолютной истине в творчестве она прикоснулась к тайне, которую охраняли любой ценой. Ее убрали не просто как помеху. Ее смерть стала демонстрацией силы, посланием для остальных. Светлана осознала, что, согласившись помочь, она сделала шаг не вперед, а назад в свой собственный незаживший кошмар. Тихая жизнь в музее, выстраданная за четыре года, теперь висела на волоске. Раскрыть это убийство значило снова окунуться в мир, где правила пишут те, кто считает себя выше них. Но отступить она уже не могла. В тишине музейных залов ей отчетливо слышался новый звук – мерный, неспешный шаг по следу, который она сама и оставила.